rochele: (Default)
Продолжение. Начало здесь

Итак, я отправилась в еврейскую общину, благо она располагалась тут же за углом. В общине было все как положено - крепкая бронированная дверь и домофон, не обученный иностранным языкам. Я же, к стыду своему, не обучена местному наречию. То есть обучена, но тому, что двухтысячелетней давности, а за две тысячи лет что угодно успеет скукситься и за истечением срока годности быть отправлено на свалку истории. После десяти минут обоюдного коммуникативного коллапса, отчаявшись понять, что же мне все-таки нужно, домофон смилостивился. Тяжелая дверь, чертов сезам - отворилась.

За дверью оказались три милейшие тетушки. Главного раввина видно не было, но дух его, видимо, реял под потолком, ибо тетушки при одном только упоминании его имени судорожно вжимали голову в плечи. Разговор наш протекал поэтому напряженно и по сценарию "бумагу, сударь, бумагу!" - в смысле, расскажите нам о своей жизни в письменном виде, а мы подумаем. И да, не забудьте про пиастры.

Я вернулась в гостиницу, настрочила проклятую бумагу, отправила ее в логово раввина и задумалась. Пересчитала пиастры. Выходило нерадостно. К тому же времени оставалось не так много - я приехала не навеки поселиться, а всего на неделю. Ответ обещали в лучшем случае через два дня, а там уже и шабат не за горами. Правоверные евреи не тревожат своих мертвых в святой день. Неужели я приехала напрасно? - нервно выстукивала я по клавиатуре профессору на север.
Вы, Ольга Владимировна, совсем дикая, - отвечал мне профессор, - как Рескина не читали. Все классики писали, что небольшая взятка чичероне существенно облегчает доступ к древностям.
И я решила подкупить сторожа )
rochele: (Default)
Я сижу на балконе, гладя левой ступней синюю мозаику, тяну из абсентового стакана монмартрское вино, а прямо передо мной - башня Гедимина и кремовая колокольня университетской церкви. Вечером будет Бетховен и что-то еще, а сейчас - гулять-гулять-гулять! Короче, я к чему - всем чмогге, а поздравлять можно сюда :-)
rochele: (Default)
Десять дней, а мне все кажется, будто попала в отснятую на видеокамеру пленку - разреженные люди, словно вырезанные по контуру из разреженного воздуха, где за каждым малейшим движением тянется долгий след, разреженное время, растянутое до бесконечности, до густой темноты, так и слышишь стук медленно-медленно пересыпающихся песчинок, скрип старых деревянных крыльев. На каменной тропинке - синие перезрелые ягоды, и от туфель еще долго-долго будет пахнуть горьковатым маслом и пряным розмарином; в ладонях горсть каменных кубиков, разноцветных смальт - неспешно, по частям восстанавливаю свою рассыпавшуюся карту Мадабы, собираю заново утраченную память. Каменный круг моей скамейки расколот, но по-прежнему хорошо прижаться спиной к серебристой оливе, и хорошо ни о чем не думать. Я дома. It's cold, говорит он, присаживаясь на краешек, и дышит мне в лицо вонючей папироской, it's cold, повторяет он все время, показывая на небо. Нет, мне не холодно, тепло. Я дома, и я никуда не хочу идти. И не пойду. Он отбрасывает папироску в красные увядшие цветы гибискуса и возвращается на свою дорогу. Мне бездумно, безмятежно и тепло. Тепло, еще теплее, горячо, обожжешься! я не боюсь. В оливковой кроне щелкает смешная птица. Только она, да тихий шум убегающей воды, да автомобильные гудки вдалеке, за оврагом - звуки этого утра.

С меня будто шелуха слетела - все эти годы вдалеке, пять, или даже сразу восемь, и я снова вижу себя чистым листом; вместе с шелухой облетели и прошлые воспоминания, и чистым листом лежит передо мной город - пиши что хочешь, сочини себя и меня заново - какими хочешь, впервые и только сейчас это наконец-то позволено. Все мои счета погашены, все дела закрыты, все незавершенное, недосказанное - сказано и сделано. Все буквы ё обрели свои точки. И только глухими, тяжелыми иерусалимскими ночами вдруг просыпается та, двадцатидевятилетняя, ё-моё, говорит она, и мешает мне спать. Да и пусть. Шипучий в семь утра, растворяющийся в солнце город, и разлитое в разреженном воздухе счастье, вдруг накрывающее с головой.

Я хочухочухочу остаться насовсем. Когда же мне будет позволено уже и это?...
rochele: (Default)
В эту зиму всю зеленую воду в Брюгге связала тонкая пленка зеленого льда, и я долго-долго стояла в тихом удивлении на берегу канала.
Брюгге не Париж - он не обнимет теплым запахом каштанов, не подмигнет аляповатой вывеской "город любит тебя!", не пошлет сизокрылого ангела из Сент-Мартинса, похвалившего желтое пальто и рассеявшегося в ночном воздухе, - нет, мертвые не вмешиваются в жизнь живых. Мертвые с живыми играют - в карты улиц, в кости с кладбищ, в шахматы на разлинованных мраморных полах. Мертвые над живыми смеются - гулкими колоколами белфорта, дробной россыпью конских бубенчиков, дребезжанием фонаря на резком ветру. Но тому, в ком закончилась жизнь, кто сам бежал к северу, в блаженную гиперборею мертвых - старый город всегда подставит локоть для опоры, заберет к себе и на краткий час растворит в зеленоватом воздухе все печали.
Я многажды приезжала зимой - впервые я приехала зимней. Приехала зимней, и нашла застывший город. И в этом молчаливом отражении было больше, чем можно сказать словами - и даже чуточку больше, чем можно понять для себя.
Но я запомню.
У воды проходит печаль. Даже когда она подо льдом.
rochele: (Default)
En respirante le grand air

В двух улицах вверх от моего дома есть маленький сквер, где гуляет вальяжный рыжий петух, пасутся дети всех возрастов и размеров и сидят по скамейкам бородатые дядьки с книгами издательства Gallimard в белых обложках с красными буквами, в большинстве своем - занудливыми узконаучными трактатами, подобными флюсу. Обычно я хожу сюда писать диссертацию, а сейчас вот пишу это, надеясь успеть, пока меня не смыло очередным порывом дождя, совершившего за один только сегодняшний день уже пять набегов на Париж. Дождь мокрый и холодный - это не новость, а еще он противно хлюпает в туфлях и превращает гладкие булыжники отвесно падающих улиц в сплошной праздник членовредительства, - но оставляет после себя тот особенный кристальный воздух, который хочется перекатывать на языке и раскусывать, как леденцы. Мое любимое слово на этот раз из "смотреть" превратилось в "дышать". Раньше оно бывало и говорить, и узнавать, и чувствовать, но дышать не было еще никогда. Все, что я вижу, входит в меня на вдохе, перемешанное с воздухом, щекотно ударяя в нос, как пузырьки газировки. Кухонные запахи уксуса и базилика за углом, приторные волны карамели на бульваре Клиши, душный дурман духов возле оперы, прозрачный, неуловимый привкус тумана на вершине Холма - моя карта города на этот раз. Если смотреть иногда превращается в видеть, говорить в понимать, чувствовать в переживать, то чем оборачивается дыхание? Я не знаю еще. Но дышать вздорным щебетом канареек в пять утра - это почти что счастье, точно.
rochele: (Default)
Я выскочила за дверь всего на минуту, за письмами, но за дверью оказалось так серо и сыро, что меня, привыкшую лягушкой квакать в петербургском болоте, немедленно потянуло бросить все и уйти бродить. Я вернулась к себе и настежь открыла окно, надеясь примирить холодный воздух с кипами срочных дел, громоздящихся на полу, но перемирие не состоялось - воздух взвихрился, и дела, хлопотливо забив бумажными крыльями, выстроились клином и стайкой потянулись за ним. Под окном послышался негромкий свист. Ну ладно, пожала я плечами, и, прихватив пакет для прачечной, вышла прочь.
Насвистывал сосед возле почтовых ящиков. Bonjour, сказали мы хором и разбежались в разные стороны. Я забросила белье в машину, закинула монетки в автомат, помигала цветным лампочкам, вышла на улицу и огляделась. Я же знаю, кто свистел на самом деле )
rochele: (Default)
Итак, обещанная сага о курином бульоне и его герцоге. Городок Буйон, что русские люди столь любовно зовут именем супа, лежит в Арденнских горах, в области, некогда называвшейся Нижней Лотарингией, в долине реки Семуа. Оценив все прелести сего месторасположения, первый замок здесь построил еще в 1020 году герцог Готфрид, однако уже через двадцать пять лет сын его, тоже Готфрид, прозванный - чтоб хоть как-то его отличать - Бородатым, взбунтовался против законного своего императора и замок потерял, причем в буквальном смысле - грубая, чуждая высококультурных стремлений солдатня просто стерла родовое герцогское гнездо с лица земли. Обладатель бороды, впрочем, был не лыком шит - с императором он вскоре замирился до того, что был поименован герцогом всея Нижней Лотарингии, ну и замок под шумок тоже отстроил обратно. Наследовал Бородатому сын, по имени опять-таки Готфрид, но на сей раз Горбун, - муж той самой графини Матильды Тосканской, в чьем замке в Каноссе прятался от императора Генриха папа Григорий в ходе печально знаменитой борьбы за инвеституру. Папско-императорские дрязги так нехорошо отразились на супружеской жизни суповой четы, что Горбун скончался, не оставив прямого потомства, и потому вынужден был завещать все племяннику, каковым по странному стечению обстоятельств и оказался Готфрид Бульонский - "имя, которое по неизвестной мнемонической причине остается в памяти русского интеллигента даже тогда, когда все прочие имена и цифры древней, средней и новой истории им давно забыты". Да-да, тот самый Готфрид, первый правитель Королевства Иерусалимского, "Защитник Гроба Господня". Дядино наследство пролежало у него недолго - собираясь в первый крестовый поход, Бульонский замок он благополучно продал епископу Льежскому - правда, с правом обратного выкупа на протяжении последующих трех поколений, но братья Готфрида оказались столь же нерадивы, как и он сам, и также благополучно почили в Святой Земле, не выполнив семейственных обязательств. Замок окончательно отошел Льежскому епископату, а затем и вполне счастливо дошел до наших дней, пережив даже фортификационные усилия Вобана. В немалой степени эта стойкость, впрочем, обусловлена тем, что замок как минимум наполовину состоит из скалы.

План местности:

Река Семуа образует вокруг замка петлю. Если не знать об этом заранее, то наверху образуется когнитивный диссонанс легкой степени - мост был один, а вода повсюду.

Кортинков очень много. Ядерная зима. )
rochele: (Default)
Копалась я тут в залежах и неожиданно обнаружила старый-старый пост, когда-то начатый, но так и не завершенный. Завершать у меня уже сил никаких нет, но уж очень хорошая картинка пропадает, поэтому вывешу как есть.
Ежели кто-то еще помнит, то год назад я ездила на свидание к прынцу. Но поскольку это очень маловероятно, чтобы помнили, то вот краткое содержание предыдущих серий.

В зимних месяцах того года мною овладело странное беспокойство и охота к перемене мест, так что, решив поискать приключений на свою ж, я отправилась кружным путем в дальний город Брюгге. Город Брюгге был выбран методом неслучайного тыка - там как раз собиралась закрываться одна выставка, открываться вторая и проходить по сему совокупному поводу еще и конференция. Можно ли было предполагать, что такое мирное дело, как прения по продвижению науки в пыльный угол, способно обернуться высокой драмой? А между тем драма таки приключилась - за два примерно дня до часа икс организаторы в панике забили во все свои малиновые колокола, растрезвонив урби ет орби, что к ним едет ревизор августейшая особа, - на фоне чего со мной, в свою очередь, приключилась форменная магазинная истерика.
Экипированная согласно последнему слабому писку парижской моды, я гордо плюхнула чемоданом об ленту транспортера и отбыла за пределы родинымачехи навстречу занимающейся заре и прынцу.

50.30 КБ

В ожидании прынца )
rochele: (Default)
Я не понимаю фанатов Galerie Lafayette - "ой, мы там жили рядом, мы там провели целый день, всё-всё всем-всем купили!". Я не понимаю, как там можно купить всё-всё. То есть теоретически понимаю - наверное, НАВЕРНОЕ - на пяти этажах трех зданий, в этой миниатюрной греции, и впрямь есть всё-всё для всех-всех. Удостовериться в этом эмпирическим путем мне который год не удается, поелику после первых же пятнадцати минут пребывания в благословенной обители впадаю во ступор офигения - среди мульёна витрин толчется пятнадцать мульёнов искателей всего-всего.
Я люблю там исключительно шляпный отдел. Шляпный отдел большого магазина - это вообще такое особенное место, галактическая дыра, прореха социума, провал в человечность. Воинствующим государствам надо было бы запретить эти отделы законодательным порядком. Сто пятьдесят головных уборов всех видов и мастей заствляют самых чопорных женщин, самых деловых мужчин, "исключительно пробегавших мимо", забыть обо всем и с букетом шляп в охапке толкаться попами перед скудными зеркальными простенками, подмигивая, ухмыляясь и подкручивая усы своим отражениям. Стесняться некого - на этом празднике святого Иоргена, сборище непуганных идиотов - все глядят уродами. Первые минуты замешательства плавятся в горниле любви к человечеству. Шляпа - капризное создание, со своим пониманием и разумением. Она не просто садится на голову, она влезает внутрь, под черепную коробку - и взгляд становится томным, усы закручиваются штопором, в одной руке возникает шпага, а в другой лопата для снега - люди примеряют не шляпы, а роли. Минус на минус дает плюс. Притворство, помноженное на притворство, стирает маски, оставляя человека наедине с миром - сирым, нагим и довольно-таки - что уж там - уродливым, ибо шляпа создание капризное.
Хотя когда как. О том, что своя шляпа найдена, здесь сначала узнают от окружающих, а потом доходят сами. C'est joli! - показывает большой палец старушке в сиреневом берете развязный юнец, примеряющий кроличью ушанку. C'est tres joli! - оборачивается и кричит из другого угла продавщица даме в коричневом фетре с цветами. C'est joli, ca! - кивает мне из зеркала незнакомая женщина.
О, разумеется жоли, четыреста евро. Я никогда не куплю шляпу за четыреста евро - это не предмет гардероба, это дыра во времени, утраченное искусство, запах лежалой лаванды. Я не умею носить шляп. Для сумасшедших создана резервация, но попытки протащить из нее материальные предметы в нормальный мир караются по всей строгости галактического законодательства. Когда-нибудь, когда я буду старой, богатой и совсем стервозной - в то блаженное эпическое время, когда все мы, по выражению моего коллеги, "наконец-то окончательно скурвимся и оскотинимся" - в это блаженное эпическое время я стану носить широкие шляпы со страусовыми перьями и крохотные шляпки-таблетки с вуальками и плевать на всех.
А пока что - возвращаю шляпу на болванку и выхожу обратно - во взопревшую, усталую, ненавидящую самое себя сутолоку - мир нормальных людей.
rochele: (Default)
На третий раз все-таки выяснилось - я очень люблю приезжать в Лилль. Именно приезжать, а не ездить - результат, а не процесс, потому что процесс не вызывает у меня ровным счетом никакого восторга. Чертов поезд, он со свистом за один час уделывает в лепешку 220 километров, пережевывает мое время гармошкой, а я ведь очень к нему привязана. Ко времени привязана. Оно моя главная точка опоры, отсчета, система координат, альфа и омега. Я его чувствую почти физически, слышу, положив ладонь на камни старого моста, как оно перетекает, переливается внутри, ныряю в него, вдохнув поглубже. И когда чертов поезд выплевывает меня на платформу - не понимаю, где я, прижимаю ладони, пытаясь унять шум в ушах, вдыхаю глубоко, силясь прекратить подступающую к горлу тошноту, и бреду нога за ногу, пока вдали не покажутся прозрачный шпиль святого Маврикия, дурацкая луковица ратуши, кремовая башня старой биржи. И тогда время, отставшее в пути, наконец догоняет меня, подхватывает и несет широкой неспешной волной по улицам, а я смотрю по сторонам и думаю - как же все-таки хорошо, хорошо, просто прекрасно!
И толкаю тяжелую дверь старого музея, мы толкаем ее вдвоем с пожилым американцем, пока она, наконец, не сдается; Эрмитаж - это где? - спрашивают у меня, и тут же вступают в спор, - это отель за углом! - да нет, ресторан чуть дальше! В сводчатых залах нет окон и смотрителей, но в час дня они закрываются на обед - и кто и чем там питается? А я опаздываю - спускаясь вниз по лестнице, слышу, как над головой грохочет мой поезд, отбывающий сминать расстояние до Парижа. Новых, свежеумытых полтора часа в подарок. Добегаю до киоска с гофрами и, пока жарится моя, самая большая, самая хрустящая и золотистая на свете, дышу запахами сдобы и засахаренных яблок, растопленного шоколада и клубничных конфет - и вот уже огромный шмат теста, залитый темной карамелью, переходит в полное мое владение, и что с ним теперь делать? с тоской смотрю на свое белое пальто - такое белое, чистое, так любящее красное вино и горячий шоколад - а потом отхожу в сторонку и жадно сжираю всю эту клетчатую буханку, слизывая с пальцев сахарную пудру и щурясь на прохожих.
И отправляюсь по магазинам. Девушки! В моде черное, белое и серое, а также темно-коричневое и бледно-розовое, цвета детских подштанников, а также не покинули нас и беременоидные фасоны. Ужасно скучно.
Очень легко стало ориентироваться в узких проулках, кстати - истошно орут дети на каруселях главной площади. Всегда знаешь, куда свернуть.
Из окна поезда можно увидеть тридцать семь оттенков зеленого. И дождь очень смешно разбегается по стеклу - микроскопическими шариками, догоняющими и подпинывающими друг друга.
rochele: (Default)
Парадоксально, но до своего университета, находящегося в предместьях совсем другого большого города, нежели этот, в котором сейчас живу - добираюсь примерно столько же, сколько в повседневности того, далекого города трачу на дорогу из дома до работы. Пятнадцать минут пешком до вокзала - час на поезде - пятнадцать минут на метро, и мир, со смачным хрясь! обернувшийся кубиком Рубика, становится совсем другим. Здесь зеленая трава, остро пахнущий южный кустарник, высокое небо и - почти - тишина. Университет бастует, редкие студенты в два часа дня пересекают двор - куда идут, зачем? Не спешат по делам закутанные в платки девушки. На стоянке три машины, трое сторожей спокойно курят, жмурясь на нещедрое северное солнце. Далеко море, а ближе Фландрия. Гораздо ближе. И вот уже мое пережеванное, измочаленное, укачанное стремительным поездом время потихоньку возвращается, оправляет перья, расправляет крылья и - скользит себе вальяжным лебедем по ленивому течению. Не хочется спешить, не о чем заботиться, ни к чему раздумывать. Хочется просто гулять неспешно, фланировать небрежно вдоль улицы, смеяться глупо, радоваться без причины и по мелочам. Пусто и гулко и Рубенс в старом соборе, Рубенс ненастоящий, а собор темнющий, зато бургундский. Смеются люди на улицах, капризничают дети в игрушечном магазине, зажигаются гирлянды над дорогами. Наивная пряничная деревня с толстыми Сантами присыпана фальшивым снегом. Белые елки с красными бантами схвачены фальшивым инеем. Вокруг зеленая трава, и по вторникам все они - елки и Санты - мокнут под дождем. А иногда еще и по четвергам. На одной площади медленно проворачивается чертово колесо, на другой юлой вертится карусель, на третьей - булькает-переливается в котлах красное вино с апельсинами и корицей, шкворчат золотистые гофры, чуть потрескивают каштаны, испуская дивный жареный сладкий запах - аромат зимы. Улыбаются друг другу люди, осторожно, маленькими глотками отхлебывая горячее вино, верещат кружащиеся на карусели дети, огоньки подмигивают - bienvenue! a bientot! и кажется - вот-вот пойдет снег.
rochele: (Default)
В саду Пале-Руайяль мало звуков - только с тихим шумом обращаются в воду струи фонтана, да повизгивают от жадности приблудные чайки, да шуршат камешки под шагами редких прохожих. Деревья все еще в зеленом; в боскетах цветут белые розы. Парочка облокотила велосипед о мраморного сатира и наперебой читает вслух из книжки. Возле аккуратной старушки в зеленом плаще вьется мелкая гомонящая стайка - воробьи доверчиво едят с ладоней. Редкие туристы фотографируются. Редкие прохожие спокойно и деловито шуршат гравием - шурх-шурх, шурх-шурх. Шшшшшшшурх! Шшшшшурх! - прихрамывает дама в бархатной шляпе. В аркадах по-прежнему продают гравюры и оловянных солдатиков. Ворохом пестрых криков рассыпаются среди полосатых колонн дети. В окнах верхних этажей зажигается свет.
rochele: (Default)
Магазины закрываются рано - у них забастовка. Переполненные бульвары пустеют - люди отправляются по домам. В кафе спешно расставляют стулья и столики, возжигают священные огни газовых горелок - грядет великий час ужина. Сквозь приоткрытые двери протискиваются плотные, тучные, густые запахи - базилика и сливочного соуса, шампиньонов и винного уксуса. Я опять заблудилась, по забытой привычке свернув в сторону дома двухлетней давности. Рядом пошел дождь. В булочных толпится народ. Маленький человек совсем не виден за шестью шестами багетов - удачный день будет завтра у голубей девятого района. В моде все натуральное - елочные игрушки из шишек и бересты. Уроки труда для первого класса.
Усталая, промокшая до нитки, с тяжелым пакетом, полным многообразных стеклянных емкостей, и сломанным зонтом - я забралась по узкой винтовой лестнице на третий этаж, поковырялась в замке и толкнула дверь прямиком в объятия крохотной квартирки в приходе святого Мартина, жарко натопленной и с желтым кругом света от лампы. Дома.
Хожу по темному паркету босыми пятками.

P.S. Теперь у меня есть тыквенный суп, грушевое варенье к сыру и икра из сушеных помидоров. И два плюшевых медведя на елку.
rochele: (Default)
Комары более не благопристойны. Предчувствуя неизбежный конец лета, они не ждут темноты, чтобы приняться за свое кровавое дело - в ярком утреннем свете эта тварь безо всякого стеснения подлетает и присаживается на руку, налаживаясь жрать. По ночам комната гудит двумя неумолчными - бззззззззз! и пылесосом. Реинкарнация в действии - на смену павшим геройской смертью немедленно приходят новые - откуда? Спугнутый сон не возвращается. Фумигатор отравляет все живое вокруг, кроме собственно комаров. Открываю утром глаза под будильник с одним только словом, не предназначенным для широкой печати. Во дворе круглые сутки наворачивают круги Моцарт с Григом. У воды только два состояния - нет вообще и кипяток. Центр города, старый фонд.
Зато, пыхтя вверх по лестнице вниз, вспоминаю разные вещи. Так, из переводов французской поэзии моей любимой строчкой по-прежнему остается преверовско-ясновская "doux present du present" - "нас таящее настоящее". Перепеваю ее на все лады, отсчитывая ступеньки.
rochele: (Default)
Итак, возвращаясь в Тель-Авив. Как вы, может быть, помните, мы свернули направо. Те, кто знаком с местностью, уже понимают, чем наш заплыв окончился - в отличие от артурчикова, кстати, который обрел море в своем леве уже через пять минут. Мы же шли себе и шли, ведя неторопливую беседу - удивительное дело, в Питере мы жили неподалеку и часто ездили в универ вместе, однако же нам всегда было о чем поговорить настолько, что мы еще и созванивались по вечерам; в общем, шли мы себе и шли, таким вот образом беседуя, и добеседовались до того, что только на двадцатой минуте спохватились, что мимо нас тянется все тот же унылый забор все с той же унылой промзоной за ним, а до моря как было не добраться, так ничего и не изменилось. Мы еще прошли немного вперед по инерции, и даже поплутали в каких-то гаражах, и даже, я вам скажу, таки выбрались к неогороженному кусочку моря, но в этом кусочке оно было такого свойства и качества, равно как и кусочек прилегающей к нему суши, что купаться нам резко и моментально расхотелось.
Время меж тем неумолимо тикало, и за опоздание нам сулили громы и молнии небесные, а потому, печально повздыхав на берегу пустынных волн и как там дальше в песне поется, двинулись мы в обратную дорогу. И если кто-то думает, что это всё, то он очень ошибается. Потому как всё ещё только начиналось )
rochele: (Default)
Продолжая тему заблуждений и блужданий, приходится также вспомнить город, где мой топографический кретинизм срабатывает безошибочно, безусловно, неумолимо и ВСЕГДА. Что бы я ни делала, каких бы мер ни предпринимала к предотвращению печального финала - всё вотще. Я всё равно так или иначе в нем заблужусь, причём не легко и ненавязчиво, на пять минут раздумий, а серьёзно и основательно, на лихорадочные метания, опрос местного населения и, наконец, такси.* Город этот - )

__________________
* Справедливости ради, впрочем, следует отметить, что самой радикальной и единственно разумной меры я так ни разу и не предприняла - а именно, не обзавелась картой. Также следует отметить, что каждый раз в своих метаниях я была строго ограничена временными рамками - проще говоря, куда-то опаздывала.
rochele: (Default)
Я сижу дома и болею. Мне бы надо сейчас писать о современной израильской геральдике, и ещё синопсис будущей - второй - диссертации, а также и с первой что-то делать, но вместо всего этого я брожу по дому, глотаю чай с лимоном, ковыряюсь ложкой в хумусе и от безделья вспоминаю всякое и разное.

Когда мне было восемнадцать, родители взяли меня с собой в Прагу. Если не считать школьных вояжей в Бельгию и Швабию, это был мой первый выезд в Европу. Мне сложно говорить об этом городе как о переживании, - он, наряду с Венецией, Иерусалимом и Брюгге, давно перекочевал в моем внутреннем пространстве в область мифологического. Я и не буду. Расскажу о городе как о происшествии.
На второй день, не удовлетворившись беглым осмотром Пражского града накануне - я тогда была молода и любое встреченное средневековье рассматривала как свою личную вотчину, - так вот, на второй день я бросила родителей на другом берегу и под моросящим дождем попыхтела вверх на холм. Трижды заблудившись, изрядно вымокнув, забравшись на святого Вита, вынув душу из билетеров в поисках трифория, безошибочно четырежды промазав из арбалета и проделав еще массу столь же нужных и полезных дел, пока вожделенное средневековье не полезло у меня из ушей, я наконец решила возвращаться и, ещё несколько поплутав, вышла-таки к Карлову мосту.
А на мосту, среди праздношатающихся толп, меня поджидал сюрприз )
rochele: (Default)
Блошиные рынки суть праздник души и именины сердца, это известно почти всем. Не всем, правда, известно, что истинным paradise terrestre для алкающих грааля является базар-вокзал на Удельной, протянувшийся от железнодорожного переезда до бедлама имени Скворцова-Степанова. Старые открытки, серебряные сахарницы, потрепанные галстуки и раздетые куклы мирно уживаются с лыжами, хрустальными вазами и сантехнической арматурой. Вязаные салфетки, связки пуговиц, сломанные брошки, немецкие каски, советские медали, грамофонные пластинки, олимпийские мишки, пивные бутылки, старые радиоприемники - список можно продолжать до бесконечности. На Удельной продается все - или почти все - что в принципе может быть продано. В разные времена из куч рухляди и антиквариата мною были выужены среди прочего - картонные елочные игрушки, пара фарфоровых статуэток, соломенная театральная сумочка и жестяные подставки под напиток, который один из персонажей русской литературы именовал "Ванькой-гулякой". Вчерашний наш набег туда со [livejournal.com profile] sposobnaya тоже принес свои плоды. Причем в прямом смысле:

Плод )

Ну и еще пара трофеев )

Не удержалась я и в Лондоне, и в один из выходных порысила на Портобелло. Похвастаться, правда, нечем, поскольку Портобелло - это не Клондайк, и что стоит больших денег - то действительно стоит больших и даже ещё бОльших денег, а что не стоит - то и впрямь есть всяческий и всевозможный трэш, преимущественно кустарный или девятнадцативековый, так что и говорить о нём скучно. Готова согласиться, впрочем, что мне просто не повезло с днём или что я всё проспала. Зато получила уникальный экспириенс - почувствовала себя молью. Из лавки винтажных платьев, щедро благоухающих нафталином, вышла пошатываясь. Так что, в общем, ничего особенного я с Портобелло не вывезла, только песочные часы да вот еще - четыре воспоминания )
rochele: (Default)
Вспоминая, что бы такого написать про город Минск, я вспомнила, что кому-то когда-то о нем уже писала, и попробовала схалявить, но факирбылпьян и фокус не удался - письмо где-то затерялось за давностью лет, так что теперь мне придется вспоминать и писать самостоятельно, без шпаргалок. Итак.

Я приехала в Минск летом 2000 года и сразу из поезда вышла в свое - здесь просится "давно позабытое", но нет, просто давнее - детство. Разница была только в том, что в моем детстве не было нужды менять рубли на рубли же, - да разве еще в том, что и сама я уже давно вышла из детского возраста, почему в очереди в этот самый обменник и выслушала порцию невнятных приставаний от старого хрыча дядечки весьма преклонных лет, на все лады варьировавших старую тему "поедем-красотка-кататься". Кататься я никуда не поехала, плюнула хрычу в бороду и сбежала с вокзала. Так начинался Минск. А дальше началась сказка.
Кефир в стеклянных бутылках с зеленой крышечкой из фольги; белье, сушащееся на веревках во дворах пятиэтажек; мороженое в жестяных креманках; пятирублевые билеты в кино; вечерние променады местной молодежи по центральным улицам; парк с каруселью-солнышко и каруселью-ромашка; магазины с таким особенным запахом - мыла, ткани и старой оберточной бумаги - совсем-совсем как в детстве, как в городе Брянске, куда меня отвозили летом к бабушке и дедушке...
В общем, я блаженствовала ровно пять дней. А на шестой )

Profile

rochele: (Default)
rochele

December 2012

S M T W T F S
       1
2345678
910 1112131415
16 171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 04:02 pm
Powered by Dreamwidth Studios