rochele: (Default)
В январе всегда отчего-то много смертей.
Печальное вчера.

...Мне было лет девять или, может, десять, когда умерла бабушка Полина. Я тогда прохаживала свою простуду, как обычно, у другого комплекта прародителей, и ежедневно нещадно и из-под палки терзала расстроенное немецкое пианино - таланта у меня не было ни на грош, но семья считала, что приличной девочке оно надо. Помню, как заехал - вдруг, в середине дня - папа, с дорожной сумкой, о чем-то быстро поговорил со своими родителями, потом сказал мне, что ему надо отправиться в Брянск, на несколько дней. Потом как-то неуверенно помолчал и добавил "твоя бабушка Полина умерла", а я уткнулась в папино плечо и спросила себя, как это? и еще - что мне надо сейчас сделать?..
Папа ушел, а я села обратно за пианино и принялась играть. В голове моей откуда-то взялась мысль, что если я много-много раз - ну, десять, скажем - очень старательно, ни разу не сбившись, сыграю вот эту вот пиеску - то случится хорошее и все как-то отменится: вдруг позвонят из больницы, например, и скажут, что произошла ошибка, и что никто на самом деле не умирал. Ну или как-то по-другому. Ни в бога, ни в воскресение я не верила, но и смертей до этого не знала, кроме как в книжках, но была отчего-то во мне странная надежда, что вот если что-то сделать такое, то где-то там передумают и отпустят бабушку обратно.

Бабушка была капризной, своенравной, эгоистичной, часто невыносимой. У моей мамы, ее дочери, были с ней очень непростые отношения, да и у меня - ребенка - с ней как-то не получалось. Но сама эта мысль - бабушка умерла - не желала во мне укладываться.
Я играла весь день, и только совсем уже под ночь, наконец, расплакалась - не потому, что хотелось, а потому, что, вроде бы, так надо - надо плакать, когда кто-то умирает.

...Моя мама остригла волосы - роскошные, густые, цвета старого золота, они после бабушкиной смерти начали выпадать прядями. Когда я впервые увидела ее со стрижкой, - признала только по пальто. И долго-долго потом еще дулась на нее, - мамины волосы были нашим семейным достоянием, гордостью и красой, - не желая понять. Что я тогда знала о том, как тяжело терять близких. Даже если они не очень близкие.
rochele: (Default)
И внезапно во всем поезде выключается свет. Опускаю на колени недочитанную книгу, поднимаю глаза, и бесцветная, сожранная яркими окнами темнота снаружи вдруг оборачивается ночью, оборачивается синим, певучим, с перекатами, оборачивается нежным дрожащим огнем, палевым пламенем, розоватыми бликами, словно вдруг вернули кусочек детства, да только в моем детстве ночь была совсем другая.
rochele: (Default)
Приезжали в гости мои любимые эрмитааааажники-осссссспадиктобызналкакяненавижуэтослово эрмитажные друзья, теперь в холодильнике залежи сыра и шоколада, потому что слабаки, хехе. Третьего дня пили свесив ноги в Сену на Сен-Луи, и было прекрасно, кто бы знал. Что-то в этом во всем есть такое неуловимо литературное, но боже, как же, на самом деле, невыразимо неразнообразна наша жизнь - даже вспомнить на пресловутой свалке для роботов будет нечего. Я когда читаю разнокалиберные мемуары о Пикассо, мансардах этих нетопленых, Париже, Шагале, простынях и селедке - всегда удивляюсь вчуже: неужели правда? обо всех нас ведь и написать будет нечего. Жизнь как жизнь.
rochele: (Default)
Продолжение. Начало здесь

Итак, я отправилась в еврейскую общину, благо она располагалась тут же за углом. В общине было все как положено - крепкая бронированная дверь и домофон, не обученный иностранным языкам. Я же, к стыду своему, не обучена местному наречию. То есть обучена, но тому, что двухтысячелетней давности, а за две тысячи лет что угодно успеет скукситься и за истечением срока годности быть отправлено на свалку истории. После десяти минут обоюдного коммуникативного коллапса, отчаявшись понять, что же мне все-таки нужно, домофон смилостивился. Тяжелая дверь, чертов сезам - отворилась.

За дверью оказались три милейшие тетушки. Главного раввина видно не было, но дух его, видимо, реял под потолком, ибо тетушки при одном только упоминании его имени судорожно вжимали голову в плечи. Разговор наш протекал поэтому напряженно и по сценарию "бумагу, сударь, бумагу!" - в смысле, расскажите нам о своей жизни в письменном виде, а мы подумаем. И да, не забудьте про пиастры.

Я вернулась в гостиницу, настрочила проклятую бумагу, отправила ее в логово раввина и задумалась. Пересчитала пиастры. Выходило нерадостно. К тому же времени оставалось не так много - я приехала не навеки поселиться, а всего на неделю. Ответ обещали в лучшем случае через два дня, а там уже и шабат не за горами. Правоверные евреи не тревожат своих мертвых в святой день. Неужели я приехала напрасно? - нервно выстукивала я по клавиатуре профессору на север.
Вы, Ольга Владимировна, совсем дикая, - отвечал мне профессор, - как Рескина не читали. Все классики писали, что небольшая взятка чичероне существенно облегчает доступ к древностям.
И я решила подкупить сторожа )
rochele: (Default)
- О чем ты думаешь? - пальцы обхватывают мое запястье.
- Ни о чем. Просто разглядываю прохожих.

Это неправда. Я думаю о тебе, и меня заметает глубоким холодным снегом, который не желает таять ни от ближнего тепла газовой горелки, ни от пальцев, обнимающих мою ладонь. Я ногтями процарапываю черточки в круглых белых салфетках, выгрызаю середину, превращая их в кособокие снежинки, нелепые белые бублики. Он смеется, и прозрачный дым свивается колечками, зыбкими бубличными братьями, отлетающими к потолку. О чем ты думаешь?..

Это не совсем правда. Я думаю еще и о них, дрожащих тенях на залитой бледным огнем площади, похожих на скачущие буквы. Обнимающиеся парочки сливаются в слоги, стайки подростков чирикают междометиями, а вот прошла мимо подгулявшая компания - наверняка какое-нибудь разухабистое слово. Сложатся ли они в текст - или так и останутся бессмысленно рассыпанной кассой литер? Снега все больше и больше. Ни о чем. Просто разглядываю прохожих.

- Les passants sans passé? или каждый наедине с собственным прошлым? роман, повесть, рассказ?
- Некоторых хватает только на короткий некролог, - ногти зло впиваются в рваную бумажную плоть, разметанную по столу.
- Это уже немало, иные останутся всего лишь рассыпанными буквами.

Я пугаюсь.

Мы увидимся, - говорит он моей левой щеке, - очень скоро, - это правой. И бумажный снег тихо-тихо начинает таять.
rochele: (Default)
Копалась я тут в залежах и неожиданно обнаружила старый-старый пост, когда-то начатый, но так и не завершенный. Завершать у меня уже сил никаких нет, но уж очень хорошая картинка пропадает, поэтому вывешу как есть.
Ежели кто-то еще помнит, то год назад я ездила на свидание к прынцу. Но поскольку это очень маловероятно, чтобы помнили, то вот краткое содержание предыдущих серий.

В зимних месяцах того года мною овладело странное беспокойство и охота к перемене мест, так что, решив поискать приключений на свою ж, я отправилась кружным путем в дальний город Брюгге. Город Брюгге был выбран методом неслучайного тыка - там как раз собиралась закрываться одна выставка, открываться вторая и проходить по сему совокупному поводу еще и конференция. Можно ли было предполагать, что такое мирное дело, как прения по продвижению науки в пыльный угол, способно обернуться высокой драмой? А между тем драма таки приключилась - за два примерно дня до часа икс организаторы в панике забили во все свои малиновые колокола, растрезвонив урби ет орби, что к ним едет ревизор августейшая особа, - на фоне чего со мной, в свою очередь, приключилась форменная магазинная истерика.
Экипированная согласно последнему слабому писку парижской моды, я гордо плюхнула чемоданом об ленту транспортера и отбыла за пределы родинымачехи навстречу занимающейся заре и прынцу.

50.30 КБ

В ожидании прынца )
rochele: (Default)
Тут сейчас много шумят по поводу Одноклассников, Вконтакте и прочих коммуникативных радостей. Я вам так скажу - я в Одноклассников камня не брошу, я там - как ни фантастически это звучит - брата нашла. Четвероюродного. Дикая история, на самом деле. для памяти )
rochele: (Default)
Увы, я не слишком люблю немецкий язык. В том, что я не могу на нем читать, виноват, безусловно, Франц К. В том же, что не могу на нем объясниться - пожалуй, леность да многолетнее отсутствие практики, хотя во времена оные я свободно самовыражалась в пределах учебника.
Учебников, впрочем, было два. По первому из урока в урок кочевал среднестатистический немецкий Андреас, сын среднестатистических немецких родителей, работник среднестатистического немецкого бюро, реципиент среднестатистической немецкой пищи, от всей этой жизни собачьей ведущий душеспасительные беседы со всякой нечистью. Старый добрый фатерлянд. Хитом сезона был короткий, но содержательный диалог главных героев: Ich bin mude - Nein, du bist ein Kobold. После этого учебник нам заменили.
Новый оказался не в пример содержательнее - он рассказывал о том, как прекрасно Ski fahren в Швейцарии, как плохо, когда niemand antwortet, и что Шлиман был achtundvierzigjahriger, когда раскопал Трою. Из него мы узнали великое тайное знание: нахер - это потом.
Вот в пределах этого прекрасного учебника я самовыражалась совершенно свободно. Немецкий - плевое дело.
Крах наступил на следующий год. Новый преподаватель, молодой живиальный Берндт, ни бум-бум по-русски, наплевал на учебники. По его прогрессивной мысли, нам теперь надлежало приобщаться к азам великой немецкой литературы. Вы меня спросите, что он считал азами? - так я вам отвечу, азами он считал Кафку. Ну, в общем, вы уже понимаете, почему я до сих пор нервно вздрагиваю, когда вижу немецкий текст.
Итог был плачевен.
Однажды он посмотрел своими большими честными глазами на одну из моих подруг и, радостно тыча в текст, предложил по-немецки: Анья, не хочешь ли перевести, битте?
На что она, глядя на него такими же большими и такими же честными глазами, так же радостно ответила по-русски: )
rochele: (hat)
Я теряю перчатки. Часто, слишком часто. Причем обычно это происходит накануне каких-то важных событий - видимо, персональное мелкое божество, приставленное ко мне, берет взятки за благополучный исход дела. Не знаю уж, почему у него такая страсть именно к перчаткам. Может быть, оно многорукое, и руки эти в нашем суровом климате замерзают. Непонятно, почему не мерзнет все остальное, но, с другой стороны, может, оно только из рук и состоит - рука направляющая, помавающая, удерживающая, подталкивающая и бьющая по затылку, например. Вчера вот как раз это снова случилось, но пропала только одна штука. Теперь сижу, ожидаю, от каких таких - видимо, не слишком крупных, раз хватило одного налапника - неприятностей меня избавили.
На самом деле, потеря перчаток очень раздражает, конечно. Это пока имеется некоторый запас, - все ничего. Но вчерашняя разрозненная теперь пара была последней. Надо, надо бы пришить их на резиночку, как в детстве, и - в рукава. И ходить, идиотично помахивая перчатками на отлете. Но ведь нельзя. Потому как нарушится установленная система жертвоприношений. Пусть себе хавает. Робко только надеюсь, что новым перчаткам позвлено будет прожить со мной хотя бы до конца нашей зимы. До июня, то бишь.
rochele: (Default)
Были и другие, совсем другие, из земли Сфарад и веком моложе, не ведавшие предстоящего, которое давно уже стало минувшим, но словно опаленные им - хрупкие, тонкие, что и дышать страшно, с осыпающимися краями, пожухшими страницами, побледневшими чернилами, золотыми звездами, цветными виньетками, улыбающимися львами... вот и держишь на ладонях время.
rochele: (Default)
Шла с замиранием сердца. Дрожью в пальцах. В предвкушении. Гулко хлопнула тяжелая дверь. Звякнул номерок. Прошелестел лист. Отрикошетила от стен дробь каблуков. Посмотрела с прищуром. Кивнула. Исчезла за еще более гулкой дверью, эхо которой долго металось среди вспугнутых книг. Медленные, тугоплавкие минуты. Наконец вернулась, так, что и не узнать - вся укрылась за огромной картонной коробкой. Шмякнула на стол - разбирайтесь как хотите. А в коробке-то, в коробке! Пятикнижие четырнадцатого века из земли Ашкеназ, кожей убиенных телят выстланное, рукой писаное, пером рисованое, гойскими детьми разукрашенное. Хрустящее, неповоротливое, пригибающее к земле, возносящее ввысь, каждый восьмой счет отмечен, засвидетельствован, запечатан, охраняем зверями неведомыми. Десять килограмм счастья. Как ластится к пальцам бархатистый пергамент...
rochele: (Default)
Осень

Когда я выглянула из окна утром, там был только дым. Сонная, с перепутавшимися за ночь волосами, я стояла, кутаясь от зябкости в плед, и смотрела на сплошной белый занавес, заслонивший от меня привычные крыши за окном, и не знала, что с этим делать. Мои сны этой ночью были полны перемигиваний и недомолвок - может быть, это я наплакала целое озеро тумана? Надев красные сигнальные туфли, чтобы мое приближение было видно издалека, выхожу прямо с балкона в густое молоко, пресыщенное тенями и запахом гари, как будто где-то жгут целый ворох костров - неуловимыми приметами осени.

Они приходят, дробно стуча башмаками, гулко пересмеиваясь, их голоса рикошетят от стен мне в уши, и только поэтому я знаю, где они. Они приносят мне маленьких людей цвета прошлогодней листвы, заржавевшей под снегом, маленьких неподвижных людей, крошечных застывших пантер, некрупных заиндевевших птиц. Шкаф пять, полка два - они думают, я знаю, что делаю, и потому слушают меня, но они ошибаются, это не знание, это простая комбинация двух случайных чисел от одного до трех и от пяти до одного, и только скрип паркета под моими шагами выдает им, что я грустна, что сегодня я не хочу петь, и они ступают тихо-тихо, чтобы не потревожить мою грусть, и истекшие минуты, падая к их ногам, устилают комнату сплошным шуршащим ковром кленовых листьев.

Я сижу на лестнице. На двадцать пятой ступеньке шестого пролета я сижу, обхватив колени руками, и вокруг меня величавой многоголосой рекой стекают вверх и вниз туристы, омывая меня, как маленький остров, оставляя мне туман своих воспоминаний о только что виденном, я - их перевалочный пункт, без меня они не смогли бы идти дальше, ибо в воспоминаниях иногда следует делать генеральную уборку, выбрасывая все ненужное, все, что уже было увидено и пережито, чтобы вновь смотреть вдаль незамутненным взором пустоты. Я изнемогаю под тяжестью сброшенных на меня таитянских небес, французских небес, австрийских небес. Я захлебываюсь просоленными волнами итальянского языка, японского языка, израильского языка. У меня в глазах рябит от крупных мазков, мелких мазков, от пятой симфонии и черного квадрата. Я - их перевалочный пункт, но я не за этим здесь. Я сижу на лестнице, на двадцать шестой ступеньке пятого пролета, и жду неведомого. Я еще не знаю скрипа паркетин под его шагами, дрожания воздуха возле его губ, когда он говорит, перемигивания ламп на пуговицах его рубашки, да что там - даже лицо его и имя мне пока незнакомы, впрочем, меня все это и не волнует, единственное, о чем я думаю - как мне узнать его, он же неведомый. Он проходит мимо, не оборачиваясь, не глядя на меня, просто идет своей дорогой куда-то вверх по лестнице, и я встаю и иду вслед за ним, он заходит в мою комнату, в которой меня нет, и говорит - я принес тебе то, чего ты хотела. Где же оно, спрашиваю я, глядя на его пустые ладони, недоуменно пожимаю плечами, скоро будет, отвечает он, глядя куда-то далеко за окно, как скоро? Пытаюсь выяснить я. Он усмехается. Когда присылают меня, значит, совсем скоро, через день или два, а может, через год, совсем скоро, а пока я принес тебе добрую весть. Я буду звать тебя Евангелистом! я смеюсь. Вообще-то меня зовут Дима, - не понимает он, - скажи, это все принести тебе прямо сюда?
- Разумеется, - я отвечаю.
- Хорошо.
- А сколько их там?
- Четыре.
- Их должно быть пять, проверь, пожалуйста, их точно должно быть пять, и...
- Договорились, - обрывает он и растворяется в дали коридора.

А если не найдется в том городе двадцати праведников?...

Я так и не знаю скрипа паркетин, дрожания воздуха и перемигивания лампочек, да и на кой они мне?

Я бегу по залам вместе со слезами, бегущими по моим щекам, догоняющими друг друга, играющими в пятнашки, да закройте же окна! кричу я, и они пугаются, бросаясь лязгать задвижками, думая, что я плачу от щиплющего глаза дыма, а я плачу от того, что в тумане баржи тонут, налетая друг на друга. Что совсем еще молодой Бонапарт несется, не разбирая дороги, и вот-вот сверзится с Аркольского моста, что Жозефина задыхается кашлем преждевременной чахотки в своем салоне, что Камилла Моне вот-вот выйдет за ограду и неминуемо заблудится в лесу. У дверей укоризненными мраморными часовыми застыли прокопченные амуры-партизаны - от них еще долго-долго будет тянуть дымом.

Заинвентаризованный зал заседаний похож на покойницкую - к ножкам стульев привешены бирки.

У нее волосы как Средиземное море, у нее глаза как Средиземное море, у нее лицо бледное как снятое молоко, я смотрю на нее не отрываясь - какая красивая! Раскрашенный гипс, говорят мне.

Лампочка в стиле ню одиноко подглядывает с потолка. Даже она сегодня неспособна осветить хоть что-нибудь.

Зима )
rochele: (Default)
Ничего. Поворачиваю вентиль до упора, ни звука в ответ, ни раздраженного шипения, ни плевков, одна глухая тишина, мне ведь надо было так мало, всего лишь на пять минут горячей, обжигающей, раскаленной лаве подобной воды, низвергающейся дождем из поднебесной, ниспадающей под собственной тяжестью по шее, плечам, груди, ногам, унося вместе с собой утро, день и вечер этого города. С ночью я справлюсь сама, ночь - время склеивания разбитых чашек. Чем больше я сплю, тем тяжелее просыпаться. Каждый вечер меня нет. Я прихожу к ним с губами, полными даров, с пальцами, полными даров, бойтесь данайцев приносящих! Прихожу к ним с тортами, с работами, с облаками и с прогулками, жарю им курицу и иду с ними в синагогу и по кабакам, целую их при встречах, прощаниях и без повода, делю с ними погоду, газеты и виды на урожай, но им мало этого, что им еще надо???! все они хотят меня, хоть чуточку, хоть кусочек, им нужны мои уши, они засматривают мне в глаза, они хватают меня за руки, обхватывают за плечи, дергают за волосы, их так много, а меня всего-ничего! я разбитая чашка по вечерам, множество осколков, множество цветных, пустых, бессмысленных осколков, рассыпанных мозаикой по галечному полу, каждую ночь я собираю их воедино, каждое утро я чего-то недосчитываюсь, крупиц, крошек, но с каждым днем их все больше, все сложнее сводить воедино, подводить к общему знаменателю, чем больше я сплю, тем больше я хочу спать, я боюсь, что однажды настанет утро, когда я не найду ровным счетом ничего. Им мало моих ушей, моих пальцев, моих ресниц, нет, они хотят того, что прячется за ними - моего сочувствия, моего одобрения, моих прикосновений и взглядов, моего тепла, хотят, чтобы я разговаривала с ними, но не жаждут говорить сами - и в то же время хотят, чтобы их слушали, не желая слушать меня. По ночам я смотрю на себя, на то, что от меня остается, и с ужасом думаю - как меня мало! Цветные осколки на галечном полу, безжалосто режущие ноги всякого, кто приблизится к ним, руки всякого, кто попытается их собрать, всякого, кто окажется слишком близко в этот час - это только мое дело! Ведь хоть что-то должно быть у меня только моего. Только для меня. Хотя бы на час. Что я могу им всем сказать. Они приносят мне свои проблемы, кормят меня конфетами, рисуют мои портреты и растаскивают меня на части. Это их жизнь, не моя, но я вечно влезаю в то, в чем ничего не смыслю, хотя, пожалуй, меньше всего я смыслю как раз-таки в собственной жизни, а в нее я влезла окончательно и бесповоротно слишком давно, чтобы так легко было меня оттуда извлечь. Что я еще могу сказать всем этим людям вокруг меня? Вот и все, только и всего, всего ничего, ни звука в ответ, одна глухая тишина, а ведь мне надо было совсем немного... Впрочем, это все уже давно не мое дело. Мое дело сейчас - идти и собирать себя заново из кусков, в которые превратил мой вчерашний труд сегодняшний день. А завтра снова будет утро.
rochele: (Default)
Он начался нервно и болезненно, продолжился с изрядной долей цинизма, к середине обрел плавность и спокойствие, а к концу, кажется, таки сумел стать счастливым. Удивительно, как последние впечатления перечеркивают предшествующее. Так зачем же я к тебе заходил? Ах да, за аспирином! - Штирлиц знал, что запоминается только последнее слово. Поэтому я могу сказать - это был хороший год. Год устаканивания и понимания. Период стагнации. За которой, надеюсь, теперь последуют буйный рост и цветение :-)) Будущее всегда лучше прошедшего - просто потому, что у него еще есть этот самый шанс - быть лучше.
rochele: (Default)
авантюры
Бродский по ночам вслух, без слов, близость
встречи, витражи
города
диссертация дальше, деньги
расстановка точек над ё
запоздалые разговоры
иллюзии, Иерусалим, идиотские ситуации, интерьеры, идиш
красное, кальян, книги, коллекция Ан-ского, кухня, снова кофе
Ланселот Озерный
месяц в Израиле, много работы, Москва
ненужные выяснения, нервозность, наука, новые друзья, нидерландская живопись, недопонимание
одиночество, окно на проспект, осень средневековья, ожидания
письма, папье-маше, путешествия
расставания, разочарования, рождения, радости
Стокгольм, скандалы, средние века для чайников, спагетти, семейное, символы, счастливость
утрата иллюзий, успокоенность
четыре моря, чай литрами
Шагал
экзамены, эпатаж, это любовь?...
rochele: (Default)
Навеяло рассказом [livejournal.com profile] annamarta о коробках-с-от-и-для...

Когда я была маленькой, мне иногда случалось живать неделю-другую у бабушки с дедушкой. В подзеркалье бабушка держала две круглые деревянные коробки с пуговицами, одну, побольше - с цветными, вторую - с белыми. Я любила, ухватив их в охапку, забираться на кровать и там перебирать разноцветное их содержимое. Голубая с золотыми блестками, зеленая в рубчик, переливающаяся изнутри красная... пластмассовые, деревянные, железные, вязаные, круглые, квадратные, цветочками и зайчиками, с дырочками и на ножке - каких там только не было... это было даже немножко странно - вещи, к которым они когда-то были пришиты, давно пошли на платья моим куклам или на тряпки, а иногда и о ком-то, кто носил платья, застегивавшиеся на эти пуговицы, остались только воспоминания... пузатый бок маленькой коробки пересекала широкая трещина, и мне нравилось запихивать пуговицы обратно сквозь нее, за что меня, конечно, ругали, если ловили - аккуратные круглые пуговички от дедушкиных рубашек проскакивали в нее легко, а вот крупные застревали, и приходилось пропихивать их туда силком, отчего трещина, негодующе поскрипывая, естественно, увеличивалась... была еще такая игра - одному завязывали глаза, и он, вытаскивая из груды пуговиц одну за другой, на ощупь пытался угадать ее форму и цвет, что было не так-то легко, поскольку в эту игру единичные экземпляры не брались, только массовка. Помогало осязание, резко обостряющееся у невидящего человека - со временем мы четко знали, как по малейшим неровностям отличить зеленый цветочек от фиолетового, тот - от светло-сиреневого зайца, а его, в свою очередь - от оранжевого сердечка. Мы достигли в игре совершенства, и она стала скучна.

Profile

rochele: (Default)
rochele

December 2012

S M T W T F S
       1
2345678
910 1112131415
16 171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 12:32 pm
Powered by Dreamwidth Studios